25 августа 2014 г.

М.А. МАМАКАЕВ. ЧЕЧЕНСКИЙ ТАЙП (РОД) В ПЕРИОД ЕГО РАЗЛОЖЕНИЯ. Часть 3.

Патриархально-тайповьгй строй, семейно-фамильные отношения, основанные на непререкаемом: авторитете старшего и полном подавлении отдельных личностей тамадой тайпа, таким образом, в конце XVII века в Чечне дали весьма существенные и глубокие трещины.
Идет усиленное раскрепощение индивида из железных оков тайпового начала. Вступив полноправной четой в число семейных тайповых родственников, молодая пара – муж и жена – образует отдельное хозяйство. Они строят себе отдельный домик, получают отдельный земельный участок и заводят свое собственное хозяйство. Молодой глава семьи, «получивший, таким образом, свой родовой участок, делается полным его хозяином, разрабатывает его сам или отдает его другому на известных условиях». Итак, появляется частная собственность на
землю даже с правом пользования арендой. Уже в середине XVII века в Чечне господствовала продуктовая рента натурой. Наличие продуктовой ренты свидетельствует о значительном развитии феодальных отношений. «Рента продуктами, – писал Карл Маркс, – предполагает более высокий культурный уровень непосредственного производителя, следовательно, более высокую ступень развития его труда и общества вообще».
Внутри одного и того же тайпа каждая семья отдельно ведет свое хозяйство. Интересы отдельных семей все чаще и чаще идут вразрез с тайповыми интересами. Они постепенно раздирают тайп изнутри, потому что «в родовой или сельской общине, – писал Фридрих Энгельс, – с общей земельной собственностью, с которой… вступают в историю все культурные народы, довольно равномерное распределение продуктов является делом само собой разумеющимся; там же, где между членами общины возникает более или менее значительное неравенство в распределении, – это служит признаком начавшегося уже разложения общины». И дальше: «…совершенно очевидно, что крупное земледелие всегда обусловливает совсем иное распределение, чем мелкое; что крупное предполагает или создает противоположность классов – рабовладельцев и рабов, помещиков и барщинно-обязанных крестьян, капиталистов и наемных рабочих». Одни семьи богатеют, другие беднеют. Один и тот же тайп постепенно расслаивается на семьи разного достатка – на богатые и бедные, и как бы ни был этот тайп дружен и сплочен в отдельных торжественных случаях жизни, это нисколько не мешало росту неравенства и недовольства между отдельными семьями тайпа.
Скот, являясь частной собственностью индивидуальных лиц, был основным мерилом стоимости у чеченцев. Его охотно принимали в обмен на другие продукты и товары. Так, например, хорошее седло стоило 3 коровы, среднее – 2 коровы, хорошее кремневое ружье (мамалойн чаппах) стоило 7 коров и т. д. Одним словом, окот получил значение денег и исполнял эту функцию у чеченцев долгое время. Даже тогда, когда человек перестал владеть скотом и стал владельцем торгового или промышленного предприятия, все его продолжали называть скотовладельцем (даьхнан да).
Все это уже явилось серьезным началом развития товарного хозяйства. А рука об руку с распространением торговли, денежного обращения, ростовщичества личной земельной собственности и ипотеки шло быстрое сосредоточение богатств в руках немногочисленного класса и столь же быстрое увеличение многочисленного класса бедных.
Процесс общественного развития Чечни с этого момента характеризуется классовым расслоением в самом ауле, проникновением торгового и ростовщического капитала и резким усилением эксплуатации многочисленного слоя бедноты кучкой богатых. Не в меру разбогатевшие предводители тайпов составляли складывавшийся слой чеченских феодалов. Они пользовались рядом преимуществ и привилегий, закрепленных за ними адатом, а позже и царской администрацией на Кавказе.
Российский император и его военная администрация в восточном Кавказе всегда искали поддержку у чеченской феодальной знати. Возводя ее представителей в офицерские чины, давая им ряд привилегий, обучая их детей в русских военных школах, отпуская крупные суммы на жалование, подарки и прочее, царское правительство не оставалось безразличным и к той социальной борьбе, какая происходила в чеченском обществе.
Уже во второй половине XIX века в Чечне имелись крупные землевладельцы-помещики и довольно солидный слой неродовитых князей в своеобразном кумыкско-чеченском варианте. Они широко использовали сохранившиеся родовые институты чеченцев в своих политических и экономических интересах. Таковыми были многие из чеченцев, имевшие собственные земли, отнятые у чеченской бедноты: Орца Чермоев – 579 десятин, Джамалдин Мустафинов – 400 десятин, Касум Курумов – 579 десятин, Бота Шамурзаев – 585 десятин, Юсуп Чуликов – 400 десятин, Ахматхан Эльмурзаев – 470 десятин, Соада Саралиев – 400 десятин и др. По неполным данным этого периода, около 100 офицеров и чиновников из чеченцев получили от царского правительства более 10 тысяч десятин лучшей земли. Кроме всего этого, огромные земельные массивы были отданы в пореформенный период старшими княжеским фамилиям: Алхазовым – 2800 десятин, Таймазовым – 6550, Турловым – 2000, Эльдаровым – 1400 десятин и т. д. Несмотря на малоземелье, в Нагорной полосе, где чеченская беднота влачила жалкое существование, землю раздавали представителям царизма и привилегированным лицам из коренного населения.
В результате таких захватов национальными помещиками и кулачеством лучших земель на плоскости и в горах основная крестьянская масса Чечни влачила полуголодное существование, а различные сборы и подати – государственные и земские – еще больше усугубляли это тяжелое положение сельской бедноты.
Таким образом, лишенные земли и средств к существованию многие крестьяне вынуждены были уходить на заработки, происходил процесс пролетаризации деревенских масс.
По вопросу о наличии феодальной знати в чеченском обществе даже XIX века существует и другое мнение, сторонники которого настойчиво выдвигают тезис об отсутствии такой знати в Чечне вообще. В частности, Халид Ошаев в своих очерках о Чечне утверждает, что «Чечня вступила в период Октябрьской революции в обстановке отсутствия даже зачатков феодализма». Однако убедительных аргументов для доказательства своего тезиса они не приводят, а обычно ссылаются на то, что «первые представители чеченской феодальной знати по происхождению не чеченцы».
Да, верно, первые чеченские князья по происхождению не чеченцы, верно и то, что чеченцы вели упорную борьбу против кумыкских и кабардинских феодалов, которые пытались установить свое господство над ними. Так, например, в 1757 году в Чечне вспыхнуло крупное восстание против пришлых феодалов. Однако это восстание было подавлено штыками царских солдат, непокорные народные массы были жестоко наказаны, и чеченцев не только заставили снова принять кумыкских и кабардинских феодалов, но принудили примириться и с господством «своих».
Мы сошлемся на исторический документ, свидетельствующий о том, что в чеченском обществе начала XIX века были феодалы-чеченцы, имевшие большие права над подвластным им населением и получавшие бер (оброк) от своих холопов. Так, например, прадед небезызвестного Ибрагима Чуликова Сулейман Чуликов обращался к командующему войсками Терской области князю Святополк-Мирскому с таким прошением: «Родной мой отец бывшей русской службы поручик Чуликов в 1809 году вывел из гор несколько именитых горцев; покоривши их, он поселился на правой стороне Терека против ст. Ищорской Моздокского полка. Назван был Чулик-юрт, который и поныне существует на том самом месте и с того времени покойный мой отец имел в собственном владении тот аул и принадлежавшую к нему часть земли, называемой Бено-Бёром (подчеркнуто мною. – М. М.),
на которой он занимался ежегодно сенокосом и жители всегда повиновались ему как владельцу аула… жители аула с давних времен привыкли считать участок этот моим родовым… будьте столь милостивы, не откажите в исходатайствовании к выше означенному участку земли письменного документа на потомственное владение оной».
С такими же примерно прошениями к князю Святополк-Мирскому обращались и другие «владетельные чеченцы». Все они просили царское правительство вернуть им родовые земли, утерянные в связи с военными событиями на Кавказе и победой «всеистребляющего Шамиля».
Следует отметить, что в хищнических захватах земельных участков не отставали и духовные «отцы». С давних времен мечети владели недвижимым и движимым имуществом: мечетными загонами (мяждиган кхаш), мечетными покосами (мяждиган цанаш), мечетными овцами (мяждиган жаш). И имам Шамиль, пришедший к власти под знаменами широкого демократического дижения, в начале подавив ханов и беков, также стал создавать институт собственной новой аристократии из наибов, мудиров и других использовавших свою власть для корыстных целей. Об этом свидетельствуют исторические документы. Так, например, в 1893 году жители селения Маршин-кала Грозненского округа писали властям, что они ранее обращались к Ботако Умарову, одному из наибов Шамиля, чтобы он полюбовно разделил между ними землю. Но тот вместо того, чтобы разделить землю, забрал ее себе в личную собственность.
Раздача больших земельных участков своим наибам, наделение их несметным количеством скота, конфискованного у бывших беков и ханов, предоставление им хозяйственных льгот в пользовании землей фактически и юридически превращало наибов в новую аристократию, от которой зависели широкие слои бедняцких масс. Имамат Шамиля, таким образом, стал органом жестокого классового господства. Именно это обстоятельство способствовало впоследствии упадку и разложению государства Шамиля и ослаблению сопротивляемости горцев в борьбе с царским самодержавием.
Такой резкий процесс классовой дифференциации в народных массах сопровождался неоднократными выступлениями крестьян против новых эксплуататоров. История имамата знает не одно такое вооруженное восстание крестьян в Чечне. Разумеется, шамилевские наибы их подавляли со всей жестокостью. Парой наибами Шамиля уничтожались целые селения крестьян, не желавших подчиниться имамату.
Вот почему следует решительно отвергнуть антинаучные утверждения некоторых историков, что Шамиль якобы ставил своей задачей ликвидировать имущественное неравенство, что имамат выступал за социальное освобождение. Наоборот, теократическая система имамата создавала все возможности для обогащения отдельных наибов и кадиев, что в конечном итоге и привело к значительному отходу трудящихся масс от движения Шамиля.
А что же предпринимало царское правительство? «Надобно, прежде всего, – писал князь Барятинский, – стремиться к восстановлению высшего сословия там, где еще более или менее сохраняются его следы, и создавать действующим в империи порядком там, где оно не существует».
Осуществляя эту политику, царское правительство отдавало, как мы уже писали, «почетнейшим чеченским фамилиям» крупные земельные наделы, тогда как на душу чеченского крестьянина приходилось всего 1, 2 десятины пригодной земли.
Отсутствие ясности в вопросе о наличии феодальной знати в чеченском обществе в значительной степени объясняется также и нечетким определением ее социального облика в русской исторической литературе XIX века и настойчивым желанием всех членов чеченского тайпа во что бы то ни стало называться свободными узденями, не имея в своей среде ни раба, ни господина. А между тем история продолжала делать свое великое дело. Значительные и наиболее плодородные земельные площади были захвачены «владетельными»
фамилиями и лицами. В результате огромное большинство населения было совершенно обезземелено и разорено.
Уже в 80-х годах прошлого столетия чеченские помещики и сельские богачи ежегодно экспортировали в среднем до двухсот тысяч пудов хлеба, вывозили мясо, масло, шерсть и шерстяные изделия (бурки, черкески, башлыки) на сотни тысяч рублей ежегодно. Все это свидетельствует о том, что Чечня уже в то время ведет довольно обширную торговлю, которая находится в руках чеченских купцов и прочих предпринимателей.
Чеченский тайповый строй, таким образом, сам создал условия для своего уничтожения. Теперь в его недpax начинают шевелиться силы и страсти, которые чувствуют себя скованными этим способом производства.
Итак, гибель тайпового строя, патриархалыно-тайповых нравов сопровождается выделением солидной группы имущих людей, в руках которых, не только благодаря удачным набегам и грабежам, но и путем эксплуатации чужого труда, скопилось много богатств. Эта же группа, как экономически сильная, начинает господствовать над беднотой.
Усилился и процесс внутренней социальной дифференциации. Колонизаторская политика царизма, уже серьезно начавшаяся с конца первой четверти XIX века, ускорила этот процесс, а отнюдь не задержала его, как это утверждает Дзахо Гатуев, который пишет, что: «покорение Чечни царизмом означало ее превращение в первобытность, а не ускорение социальной дифференциации внутри ее». Нет надобности доказывать, что подобное утверждение – результат ненаучного анализа экономики Чечни того периода.
Таким образом, не завершив этап феодального развития, Чечня после покорения ее царизмом была вовлечена в орбиту влияния русского капитализма. Военно-клерикальное государство Шамиля пало, уступив место колониальному угнетению, грабежу и управлению чиновниками российского самодержавия. Однако, как мы уже писали, покорившие Чечню колонизаторы искали и нашли себе опору в лице национальных помещиков и торгово-промышленной буржуазии, с которыми делили награбленное у трудящихся крестьянских масс, награждая особо выдающихся своих помощников зе-мельными поместьями, форсированно подготовляя из них кадры туземного дворянства, чиновников, полицейских и прочих дельцов.
Говоря о новых характерных чертах экономического развития чеченского аула в пореформенный период, следует отметить появления здесь нефтяной промышленности, различных экономических обществ, ссудно-оберегательных и других кредитных учреждений, в том числе и грозненского отделения Азовско-Донского коммерческого банка.
Разумеется, такое быстрое капиталистическое развитие вело также и к уничтожению национальной замкнутости и сближению разных народов. Но этот процесс протекал в условиях жесточайших колониальных грабежей, социального и национального бесправия.
Развитие капитализма в Чечне нанесло последний смертельный удар тайповому строю. Этого торжественного шествия «варварской цивилизации» никто не мог остановить. Тайповый строй должен был разрушиться, дальше он не мог существовать, так как почва из-под ног его была выбита. «…Самые синусные средства, – писал Фридрих Энгельс, – воровство, насилие, коварство, измена – подтачивают старое бесклассовое родовое общество и приводят его к гибели». Низменные интересы – жадность, страсть к наслаждениям, грязная алчность, грабеж общего достояния – вот причины, приведшие к гибели тайповый строй.
«Падало старинное производство оружия под конкуренцией привозных тульских и бельгийских изделий, падала кустарная выделка железа под конкуренцией привозного русского продукта, а равно и кустарная обработка меди, золота и серебра, глины, сала и соды, кож и т.д.; все эти продукты производились дешевле на русских фабриках, досылавших на Кавказ свои изделия… Русакий капитализм втягивал, таким образом, Кавказ в мировое товарное обращение, нивелировал его местные особенности – остаток старинной патриархальной замкнутости, создавал себе рынок для своих фабрик. Страна, слабо заселенная в начале пореформенного периода или заселенная горцами, стоявшими в стороне от мирового хозяйства и даже в стороне от истории, превращалась в страну нефтепромышленников, торговцев вином, фабрикантов пшеницы и табака, и господин Купон безжалостно переряживал гордого горца из его поэтичного национального костюма в костюм европей-ского лакея». Такова классическая характеристика, данная Лениным влиянию русского капитализма на исторические судьбы горских народов, в том числе и чеченцев.
Чечня, став колонией царского самодержавия, постепенно включалась в орбиту феодально-капиталистических отношений. Царизм создавал здесь свою политическую опору в лице национальной аристократии, а русский капитализм дела свое «историческое дело»: его проникновение в примитивную экономику горцев шло семимильными шагами. Трудовой народ очутился под двойным ярмом. И сельский кулак, и грубый стражник, и молодой помещик, и ненасытный купец в мундире царского чиновника наседал на крестьян. И вот вся эта тысячная свора, а не «десяток» безобидных грозненских коммерсантов, – как это пытается утверждать в своем «Очерке о Чечне» Данилбек Шерипов, – начи-ная коммерцию с грошей, наживались не просто «теми или иными способами», а самой жестокой и беззастенчивой эксплуатацией чеченских крестьянских масс, используя для этой цели и остатки тайповых связей, и пулю пистолета, и религиозный фанатизм, и национальное чувство, и все доступные им средства.
Таким образом, несмотря на сравнительно медленное развитие в чеченском ауле отношений, свойственных товарному земледелию и скотоводству, и относительную устойчивость натуральных форм в сельском хозяйстве (особенно в горной полосе), Чечня в конце XIX столетия успела выделить солидный слой сельской и городской буржуазии, а трудящееся крестьянство испытало зверские формы эксплуатации, свойственные развитым товарным отношениям в сельском хозяйстве.
6. РЕЛИГИОЗНЫЕ ОБРЯДЫ ТАЙПА (РОДА)
С религиозными культами древних чеченцев мы знакомы лишь в общих чертах, ибо их теологические воззрения и церемонии покрыты таким же мраком, как и общественная организация тех далеких лет. И все же надо полагать, что религиозные обряды средневековых чеченцев были связаны с родовой организацией, а не с семьей, и предводитель рода (хьалханча), причисленный к сану «блюстителя веры», заодно выполнял и функции жреца.
Роды имели свои собственные святилища для совершения религиозных обрядов. Об этом, между прочим, свидетельствуют до сих пор хорошо сохранившиеся языческие храмы (цIу) и места языческих божков. Храмы эти строились по территориальному расселению каждого рода.
Здесь, под мрачными сводами храма, люди просили у безмолвных богов обильного урожая, приплода скота, крепкого и здорового потомства. Довольно часто справляли праздник жертвоприношения, который также обслуживался жрецами. Святоши поддерживали в среде верующих идею: человек – раб божий, и горе тому, кто своим невниманием оскорбит владыку. Чтобы задобрить бога, сюда являлись с обильными приношениями. Каждый прихожанин обычно приводил скотину на убой и у входа в храм ставил «свечу счастья». Если свеча догорала ровно, то хозяин ее считался «счастливым», если же свеча тухла, что случалось очень часто, то прихожанин должен был привести в храм еще одного барана или бычка. Разумеется, значительная часть этих приношений присваивалась жрецами. Жрецы наряду с родовой знатью на советах старейшин задавали определенный тон.
В праздники каждый прихожанин, по обычаю, варил домашнее пиво (ими). Значит, и религиозные обряды древние чеченцы справляли с обильной выпивкой.
В топонимике Галанчожа есть местность под названием Элтпхьархой, состоящим из двух слов: «элта» – бог плодородия, и «пхьа» – человек, кровь. Есть еще и Селакорта: «села» – бог грома и молнии, и «корта» – глава, вершина. Галанчожцы говорят: «тIерлойн дела» – бог терлоевцев, «кхенойн дела» – бог кеноевцев, «кIирдойн дела» – бог кирдоевцев и т. д.
Все это говорит о том, что род стал в свое время естественным центром развития религии и местом религиозных церемоний. И по тому, что говорят «бог кеноевцев» или «бог кирдоевцев», надо полагать был период в жизни чеченского общества, когда каждый род (тайп) имел своего бога и свои особые религиозные обряды.
Именно здесь, в родовой общине, зарождались религиозные идеи и устанавливались формы культа. Но чаще всего они недолго оставались внутриродовыми и очень быстро распространялись на другие роды прочеченского общества. Например, культ весны или первой борозды с древнейших времен празднуют все чеченцы.
В эти праздники также устраивались щедрые пиршества, на которые созывались все члены родовой общины. Здесь приносились благодарности богам и мольбы к ним же послать людям все блага жизни. И даже после прихода ислама с культом «единого» аллаха у чеченцев сохранилось немало следов древних верований в виде культа святых в пережиточных формах. Но современные адепты ислама никак не хотят согласиться с тем, что больше половины из нынешнего мусульманского религиозного обряда взято из языческих культов их предков или тех же арабов, не хотят согласиться с тем, что мусульманская религия вытесняла их «добрых» языческих божков в кровавой схватке.
«Чтобы стать религией, – писал Фридрих Энгельс, – монотеизм (единобожие – М.М.),
испокон веков должен был делать уступки политеизму (многобожию – М.М.),
начиная уже с Зендавесты (книга, которую считали священной в древнем Иране – М.М.)У иудеев склонение к языческим чувственным богам продолжается хронически, а после изгнания небесный придворный штат, по персидскому образцу, еще более приспособляет религию к народной фантазии».
Но многим из этих своих божков, с которыми вайнахи никак не хотели расставаться, в исламе были даны новые толкования; эти божки постепенно, заменялись разными шейхами и устазами (покровителями) мусульманской религии. А имя своего верховного бога солнца – «дела» – они так и оставили за «единым» аллахом.
Боги чеченцев, в их тогдашнем представлении, жили на горных вершинах и в глухих ущельях, в пещерах и в камне, в воде и над облаками. Словом, вся живая и неживая природа, согласно их древним представлениям, была населена богами и божками. И недаром верующие чеченцы еще и сегодня на вопрос: «Где же конкретно живет бог?» отвечают: «Он всюду, в смеси со всей вселенной, как сливки с молоком».
Слабость и бессилие человека в борьбе с природой, страх перед завтрашним днем порождали у предков чеченцев, как и у других народов, «веру в богов, чертей, чудеса и так далее» (В.И. Ленин). И хотя после долгих мытарств, отдавшись во власть аллаха, они и уверяли, что «мусульманство – единственно верная и непорочная религия», что «сотворил ее аллах тут же после сотворения мира», что «все остальные религии – тяжкое заблуждение и ловушка гяуров», сами вайнахи до принятия ислама исповедовали классическое многобожие, а в XII-XIV вв. частично и христианство. Об этом же свидетельствуют и затерявшиеся в глубине веков памятники, наполненные языческой символикой.
Люди бились в поисках лучшего, и в разные периоды древней истории вайнахов на первый план выходили различные боги. «Культы плодородия, связанные с земледелием и скотоводством, – пишет историк В. Виноградов, – упорно теснили охотничью культовую обрядность, отражая эволюцию хозяйства»Родоначальники сильных и процветающих тайпов добивались поклонения более слабых и бедных соплеменников. И отдельные горные общины, такие как Майсты, становились привилегированными центрами почитания тех или иных богов и духов.
Так что напрасно вайнахи связывают свою родословную искони с исламом, ибо прежде чем стать мусульманами, они были язычниками, христианами, затем снова возвратились к своим дохристианским воззрениям, продемонстрировав еще раз недолговечность почитаемых ими культов и богов. Только после этого, каких-нибудь триста с лишним лет назад, вайнахи стали мусульманами с элементами и язычества, и христианства. Но став магометанами, признав как единого бога аллаха, они упорно не хотели расставаться со своими старыми богами, молились и поклонялись заодно и им.
Объяснялось это обстоятельство тем, что, решительно не признавая правовые нормы мусульманской религии – шариата, чеченцы и в середине XIX века настойчиво придерживались норм обычного права, порожденных их первоначальными верованиями. Вот как, например, об этом пишет историк Н.С. Иваненко. «Еще со времени распространения магометанства в Чечне идет непрерывная борьба между старым, народным законом – обычаем, и постановлениями шариата. В этой борьбе народ не особенно уступчив».
«Языческие верования чеченцев, – отмечал в свое время и первый чеченский историк Умалат Лаудаев, – смешались с мусульманскими верованиями, вот почему весьма трудно отличить в них одни от других, так как верования эти приняли общую форму исламизма». И на протяжении трехсот с лишним лет чеченский крестьянин, скотовод и ремесленник, сам не сознавая того, продолжал бороться против новой религии, пользуясь языческими догмами, как своей национальной идеологией.
Таким образом, с распространением ислама культы языческих божков – покровителей, не были полностью уничтожены, как и другие древние верования, а постепенно стали усваиваться магометанством, во многом определив его специфические черты в новых условиях.
Сохранилась у чеченцев в пережиточных формах и вера в духов, как добрых, так и злых, например, в домового (тарам), духа скал (алмаз), вампира (убар), колдунью (ешап). Все они известны еще в доисламовской мифологии чеченцев и, по их тогдашним поверьям, могли принести людям добро или зло. Так, например, вампир мог погубить скот, колдунья – похитить детей, а дух скал – свести человека с ума, приворожить к себе и увести его в неизвестность. А потому, обращаясь к горам, наши предки молились: «Благословите нас, горы! И стадо наше, и наших детей, и иас самих уберегите от зла и несчастий».
Еще до недавнего времени чеченцы верили, что кости умерших, оказавшись на поверхности земли, могут вызвать дождь. Так, например, в дни проливных дождей они утверждали: где-то в поле лежат трупы. Следуя этому поверью, религиозные люди еще и сейчас в дни засухи собираются у древних могил во главе с муллой, выносят из склепов кости умерших, как они говорят, «чтобы их увидело небо», возносят молитвы, прося у своих покровителей дождя. При этом, как правило, существенной стороной этих молитв являются магические обряды и вера в особое значение культа предков.
В связи с этим интересно напомнить свидетельство знатока ингушской истории профессора Л.П. Семенова, который писал, что, когда им «в 1927 году производились раскопки в селении Фуртоуг, старики предупреждали, что если будут вскрываться древние могилы, то пойдет дождь».
Да, верующие чеченцы упорно не хотели отрекаться oт своих первоначальных верований, тесно связанных с их жизнью, хозяйством и бытом.
Чуждая их пониманию идея почитания единого аллаха на небе и его неведомого посланника пророка Магомета на земле, заунывное пение стихов из Корана и сложные молитвы на чужом для них арабском языке не вызывали никакого энтузиазма в сердцах тех, кто привык так усердно поклоняться своим зримым языческим божкам добра и зла и верховному богу солнца – Дели.
А животворящее солнце воспевалось в гимнах и производственных песнях вайнахов, «ему слагали хвалу земледельцы, скотоводы, охотники, им клялись, ему поклонялись».
Таким образом, догматы ислама на первых порах не встретили поддержку у горца-скотовода и землепашца, жившего религиозными воззрениями, соответствующими уровню его общественного сознания. И в кровавой битве уступив свое место магометанству, язычество не прошло бесследно в идеологических представлениях чеченцев. Многие его образы и понятия остались здесь еще и до сих пор, странным образом ужившись со своим злейшим противником – исламом.
7. И БОГИ УМИРАЮТ
Когда-то в далеком прошлом человек выдумал для своих хозяйственных нужд каменный топор и деревянную соху. И это было тогда несомненным достижением, прогрессом в развитии человеческого общества. Но в наше время смешно и нелепо представить себе лесоруба с каменным топором или пахаря с деревянной сохой. Но почему же люди, давно уже признавшие отсталыми и непригодными и каменный топор, и деревянную соху, не хотят признать непригодными навыки и привычки, пришедшие к ним с этими орудиями производства? Почему замену устарелой, уже непригодной привычки более развитым, новым они пытаются рассматривать как катастрофическую утрату в их национальной культуре? А ведь все народы и национальности, в том числе и мы, чеченцы, шли и идем с болью и кровью, преодолевая в себе все отсталое и отжившее.
Со временем и боги умирают, и «вера преходяща: за Зевсом, Магометом и Христом придут другие бога, – писал Джордж Байрон, – пока весь род людской, прозрев и разочаровавшись в боге, не убедится, что фимиэмы и жертвы ни к чему».
Да, умирают и боги. Немало перебывало их и на земле вайнахов. На смену языческим богам Елта, Села, ЦIу и верховному богу Дела, приходил Иисус Христос. Затем снова являлись те же языческие боги и божки, которых сманил уже сам аллах. Так приходили и уходили эти символические «владыки», с помощью которых вайнахи пытались установить контакт и «взаимопонимание» с могущественными потусторонними силами, зависимость от которых нисколько не уменьшилась. И только вечно беспокойный человек шел неизменно вперед по сложному пути, все вновь и вновь создавая потребное своему желанию и воображению и отвергая то, что находил непригодным на своем нелегком пути. И скажите сейчас верующему из чеченцев: «Идите в храм ЦIу и помолитесь богу молнии или богине воды» – он назовет вас сумасшедшим. Скажите ему: «Оставьте навыки и привычки, пришедшие к вам вместе с этими богами», – он оскорбится еще больше и отвергнет вас, как пытающегося посягнуть на его национальное достоинство.
Все это, вероятно, объясняется особой устойчивостью и живучестью привычек прошлого. Однако умирают не только боги, но отмирают привычки и обычаи.
Чеченцы давно уже не прибивают к порогу своего дома старую подкову, найденную на дороге, чтобы «счастье не уходило из дома», на колах их заборов не торчат черепа конских голов, чтобы «уберечься от злого глаза», не окуривают больных дымом, раскаленным гвоздем, под пятками ног не выводят два креста заболевшему ребенку. Еще в начале прошлого века чеченцы первыми осудили обычай, согласно которому женщины (считавшиеся в последний период беременности «нечистыми») рожали детей в хлеве на грязной подстилке. Как видите, обычаи чеченцев изменялись истинно народным чутьем и здравым смыслом. И все же обычаи и обряды в форме пережитков старины неизменно сопутствуют едва ли не каждому чеченцу от рождения до кончины. И это не только удел одних чеченцев, нет! Да и родовой строй далеко не специфически чеченское явление. «Каждая человеческая семья, – пишет Л. Мортан, – за исключением полинезийской, по-видимому, дошла до родовой организации и была обязана ей своим сохранением и своим прогрессом».
Правда, каждый из народов имел своеобразные черты этого строя в зависимости от социально-экономических и географических условий, характер и степень влияния которых обусловили явление и темпы социальной дифференциации, а стало быть и быстроту разложения родового строя.
Поэтому обычаи и обряды – то, как реально действует социальная привычка, то, как расшатан пережиток старины, – бытуют у всех народов земного шара. При этом почти нет, скажем, чисто чеченских или грузинских обычаев. Следует отметить, что степень национальной самобытности обычаев мы частенько преувеличиваем, называем самобытными такие черты быта, которые на самом деле выработаны не одним, а несколькими народами или вообще заимствованы.
Так, например, обычай кровной мести на протяжении сотен веков был широко распространен у многих народов мира. Достаточно вспомнить «Одиссея» Гомера, в котором автор устами Афины, обращаясь к сыну Одиссея Телемаху, говорит:
«Счастье, когда у погибшего мужа остается бодрый сын, чтоб отомстить, как Орест, поразивший Эгиста, которым был умерщвлен злокровно его многославный родитель!
Так и тебе, мой возлюбленный друг, столь прекрасно созревший, должно быть твердым, чтоб имя твое и потомки хвалили».
Видите, еще три тысячи лет назад кровная месть являлась нормой кодекса для эллинского общества. Я уже не говорю о том, что вендетта (кровная месть) была в большом ходу и нередко кончалась громадными побоищами между отдельными родами у итальянцев, испанцев, корсиканских французов и многих других народов Европы.
Но создан был он, закон кровной мести, всеми народами при общинно-родовом строе, когда не было государства, как органа защиты личных и общественных прав граждан. И все-таки, признав обычай кровной мести как нравственный закон, первобытная родовая община воячеоки пыталась найти способы примирения сторон, главным образом путем материального и морального вознаграждения пострадавшей стороны. При этом если человек, совершивший убийство, подвергался на определенный срок каким-либо нравственным страданиям: самозаточению или же изгнанию из общества, то он уже наполовину оправдывался, и посягательство на его жизнь в дальнейшем подлежало всенародному осуждению.
Мстить за убийство родственника обязан был каждый, но превышение своих прав в родовом обществе каралось так же сурово, как и неисполнение своих обязанностей, ибо убийство рассматривалось здесь крайним нарушением гармонии общественных отношений, а мщение за кровь считалось справедливой формой восстановления ее.
Но когда начали рушиться идеалы привычного старого быта, когда в недрах тайпа начали развиваться эгоизм и стяжательство, то кровная месть стала привилегией более сильных тайпов, и примирение из акта справедливого и честного разрешения конфликта было низведено до позорного удела слабых и беззащитных. А так как люди родовой нравственности позору предпочитали смерть, то кронная месть стала явлением страшным и бессмысленным, грозившим слабым родам физическим истреблением».
Таким образом, разумный в условиях родовой общины обычай кровной мести стал кровавым предрассудком в системе новых общественных отношений. И утратив дух равенства, он разложился и был отвергнут обществом как непригодный.
Рассмотрим другой чеченский обычай – белхи. В родовой общине белхи был видом товарищеской взаимопомощи, способом выражения внимания и уважения, бытовой формой коллективного труда. Белхи существовал не только у всех кавказских народов, но и на севере, у карел и коми, под названием толоки. Суть карельской толоки та же, что и у белхи.
Но и белхи, возникший в начале как гарантия сохранения рода, как выражение взаимной поддержки его членов, с разделением общества на антагонистические классы превратился в орудие эксплуатации человека человеком: богатые и мусульманское духовенство, путем белхи приобретая почти даровую рабочую силу, выгодно грабили народные массы, прикрываясь авторитетом древнего обычая. Так, например, когда представитель сильного тайпа приглашал на белхи, к нему обязательно должны были прийти и низкие и средние фамилии. То же самое было и у ингушей. И, наоборот, когда белхи устраивал представитель слабого тайпа, то сильные к нему, как правило, не приходили. А глава религиозной секты в недалеком прошлом живший в Чечне Шейх-Хаджи исключал из своей секты и именем аллаха проклинал тех, кто не выходил работать на его белхи.
По обычаю на народном белхи людей кормил хозяин, а на белхи Шейх-Хаджи обязательно шли со своей пищей. Некоторые же верующие на белхи своего устаза (покровителя) приводили барана или же молодого бычка. Так, один из верующих крестьян привел однажды на белхи этого Шейх-Хаджи единственную буйволицу и ждал в надежде, что устаз заметит его и благословит. Но тот прошел мимо, не обращая на своего старательного адепта никакого внимания. Тогда крестьянин, оглядев богатое состояние Шейх-Хаджи, вспомнив свою бедность, сложил песню, и с необычайной для того времени смелостью он спел:
У Хаджи крыша дома из чистой меди,
Нет бога – кроме бога.
У хозяйки Хаджи шаровары из шелка,
Нет бога – кроме бога.
У Хаджи слуг-мюридов очень много,
Нет бога – кроме бога.
У нас с тобой, буйволица, дома малые дети,
Нет бога – кроме бога.
Мы с тобой, буйволица, слишком бедные,
Нет бога – кроме бога.
Пойдем, буйволица, скорее домой,
Нет бога – кроме бога…
И крестьянин со своей буйволицей демонстративно покинул белхи святоши – своего устаза.
Эксплуататорские классы всегда нуждались и нуждаются не только в вооруженной силе для защиты своих интересов, но и силе морального воздействия на массы, чтобы обосновать и закрепить в нравственном отношении «право» на эксплуатацию, оправдать имущественное неравенство между людьми.
«Все и всякие угнетающие классы, – писал Ленин, – нуждаются для охраны своего господства в двух социальных функциях: в функции палача и в функции попа. Палач должен подавлять протест и возмущение угнетенных. Поп должен утешать угнетенных…».
Вооружившись затхлыми канонами ислама, шейхи и муллы уродовали души людей, пытались сделать из них безвольных и послушных рабов. Рассматривая бедного и неимущего человека как «говорящую вещь», эти святоши освящали и на протяжении веков всячески поддерживали идею, что «рабы должны подчиняться господам не только ласковым, но и строгим и взыскательным», ибо «все от бога», – утверждали они. Но при всем этом они не смогли сломить могучий ум и душевное здоровье народа. Несмотря на все невзгоды, народ наш пронес сквозь века трезвость понимания жизни, сохранил себя как одно целое, через невероятные трудности пронес свои простые и благоразумные традиции, добрые обычаи, привычки, свой язык, свою многовековую культуру.
Господствующие классы всячески культивировали выгодные им обычаи, возводя их в ранг религиозных и правовых обязательств. Простые народные правила они пронизывали чуждой и враждебной трудящимся классовой идеологией, направляли их к тому, чтобы обезволить и обезличить человека. Надо отметить, что у современных служителей религиозного культа нет уже того сознания своей всесильности, которое было характерно для служителей культа более раннего периода. И все же родовые принципы обычного права чеченцев, а шариата тем более, и в наше время отличаются особой устойчивостью и живучестью. А получив религиозное оправдание и обоснование их в основных культовых понятиях, на них ссылаются уже как на указания с неба.
«Идея бога, – писал Ленин, – всегда усыпляла и притупляла «социальные чувства», подменяя живое мертвечиной, будучи всегдаидеей рабства (худшего, безысходного рабства). Никогда идея бога не связывала личность с обществом, а всегда связывалаугнетенные классы верой в божественность угнетателей».
Таковы религиозные воззрения, отражающие заблуждения и бессилие человека в прошлом и непримиримые с наукой и умственными воззрениями наших дней.
Формы использования имущими классами религиозных культов в своих целях многообразны. Религия всегда и всюду «божественно» осеняла богатых и властительных, услужливо перефразируя свои догматы в угоду последним. Давным-давно умерли Елта, Села и другие языческие боги вайнахов, своими мечами низвергавшие врагов общин и охранявшие общинные стада, поля и реки, а божественные воззрения, связанные с ними, мусульманизировавшись, продолжают жить, став «ремеслом» паразитических элементов нашего общества. Пользуясь религиозным фанатизмом верующих, эти элементы пытаются разжечь вражду между людьми, толкать людей на антиобщественные поступки. Злоупотребляя уважительным отношением народа к своему историческому прошлому, муллы проповедуют идею неклассового, некритического восприятия старины и тем самым создают условия для активизации вредных пережитков.
Вполне понятно, что советские люди не могут примириться с их деятельностью. В нашей стране каждый гражданин может исповедовать любую религию или не исповедовать никакой, то есть быть атеистом. Советская власть возродила забытые в прошлом «самим богом и историей» народы. Она делает все для их социального и национального развития, пытаясь сохранить в их культуре и быте те национальные своеобразия, которые сложились в их историческом развитии и характеризуют эти народы. Но Советская власть вышла на такие исторические рубежи, когда задача полного преодоления пережитков прошлого в сознании людей приобретает самое неотложное, непосредственно практическое значение. В нашей стране идет интенсивный процесс формирования общих черт в духовном облике всех социалистических наций на принципах: интернациональной солидарности, беззаветной любви к Родине, высокой революционной активности, взаимной помощи и доверия. «Старому миру, миру национального угнетения, национальной грызни или национального обособления, – писал В.И. Ленин, – рабочие противопоставляют новый мир единства грудящихся всех наций, в котором нет места ни для одной привилегии, ни для малейшего угнетения человека человеком».
Вот почему стали нетерпимыми для нас все те, кто мешает нам строить новую, светлую жизнь, кто попирает законы и мораль нового социалистического общества. Вот почему и XXIV съезд нашей партии подчеркнул, что: «Уважение к праву, к закону должно стать личным убеждением каждого человека».
8. ПЕРЕЖИТКИ ТАЙПОВЫХ (РОДОВЫХ) ОТНОШЕНИЙ
Прошло много лет с тех пор, как пал патриархально-тайповый строй. Он держался до тех пор, пока имели место низкие и совершенно неразвитые производительные силы, самое примитивное разделение труда «чисто естественного происхождения», как говорил Фридрих Энгельс, и малочисленность населения с наличием свободной территории. Однако материально-производительные силы общества продолжали неуклонно расти и, достигнув относительно высокого уровня своего разви-тия, вступили в непримиримую борьбу с производственными отношениями, которые из форм развития производительных сил превратились в их оковы.
Такой уровень развития производительных сил настойчиво отрицал и патриархально-тайповый строй, но это отрицание произошло не сразу. Нравственное влияние, образ мыслей и воззрений, унаследованные от тайпового быта в форме пережитков прошлого еще долго жили, отчасти и сейчас живут в чеченском ауле.
О родовых воззрениях, об их живучести и силе Фридрих Энгельс писал: «Если они, по меньшей мере в трех важнейших странах, в Германии, Северной Франции и Англии, сумели спасти и перенести в феодальное государство осколок настоящего родового строя в форме общины-марки и тем самым дали угнетенному классу, крестьянам, даже в условиях жесточайших крепостнических порядков локальную сплоченность и средство сопротивления, чего в готовом виде не могли найти ни античные рабы, ни современные пролетарии, то чем это было вызвано, как не их варварством, не их способом селиться родами, свойственным исключительно периоду варварства».
Основы адата настолько прочно вошли в быт чеченцев, что они, в свое время преклонившись перед «единобожием магометан», решительно отказались признать шариат, пришедший на смену адату. В одном из своих писем к чеченскому народу имам Шамиль упрекает чеченцев в этом. «Если я сделаю что-либо противное шариату, – пишет он, – сейчас же рубите мне голову, если вы не будете исполнять шариат, я буду вам рубить головы… Ибо шариат гласит, чтобы стараться возобновить веру, дать народу один только шариат, а вы действуете совершенно напротив, за что вы пострадаете от меня».
Феодальный кодекс арабов – шариат, был далек от обычаев и традиций чеченцев; к тому же кара по законам шариата за проступки и преступления была слишком сурова. Вот почему народ упорно боролся против устоев шариата, посягавших на последние остатки его патриархальной «демократии», вот почему власть тайповых предводителей, запрещение браков внутри тайпа, тайповые названия, сплошь территориальное расселение тайпов, кровная месть, тайповая сплоченность и другие неписанные законы чеченских тайпов в новых условиях, при совершенно иных социально-экономических отношениях, остались прочными надолго. Но со временем они все же изменялись и, оставаясь по форме тайповыми, по содержанию все больше превращались в орудие угнетения господствующими классами народных масс. В одном из своих писем к Фридриху Энгельсу Карл Маркс писал, что традиции прошлых поколений кошмаром тяготеют над головами живых. Идеи, мысли, формы общественного сознания, раз возникнув под влиянием соответствующих общественных условий, приобретают некоторую относительную самостоятельность по отношению к бытию. Общественные условия существования классов могут коренным образом измениться, а идеи, явившиеся продуктом прежних общественных условий, продолжают существовать, препятствуя росту нового. Пережитки и остатки тайповых отношений, сохранившиеся в быту чеченского народа, создают известные трудности на пути нашего продвижения вперед.
Не так давно, на митинге в селении Валерик, мы встретились со стариком, который с горькой обидой на душе и со страшным осуждением говорил о пережитках прошлого.
Но когда у него спросили о калыме, он заколебался и сказал: «Нет, калым надо сохранить. Почему? – А чтобы люди не так легкомысленно поступали с женщинами, – не задумываясь, ответил он».

Читать часть 4.

Комментариев нет:

Отправить комментарий